В хлеву знакомо хрустит солома

Рубцов, Николай.

в хлеву знакомо хрустит солома

Нехудожественный смысл применения багрового цвета. У меня беда (или радость, не знаю; потому что всё время пока выпутываюсь). Иду из дома! В хлеву знакомо. Хрустит солома, И огонек светит А больше - ни звука! Ни огонечка! Во мраке вьюга. Летит по кочкам Эх, Русь, Россия!. The best of M. Kapuro and «Yabloko» (Kurrizza Records, CD, ) Ветер не ветер - Иду из дома! В хлеву знакомо. Хрустит солома, И огонек светит.

И что ж такого? Хоть сейчас из нагана в лоб! Может быть, Гробовщик толковый Смастерит мне хороший гроб. А на что мне хороший гроб-то? Зарывайте меня хоть как! Жалкий след мой Будет затоптан Башмаками других бродяг. И останется всё, Как было, На Земле, не для всех родной Будет так же Светить Светило На заплёванный шар земной!

Пусть ромашки встречные от копыт сторонятся, Вздрогнувшие ивы брызгают росой,- Для меня, как музыкой, снова мир наполнится Радостью свидания с девушкой простой! Все люблю без памяти в деревенском стане я, Будоражат сердце мне в сумерках полей Крики перепелок, дальних звезд мерцание, Ржание стреноженных молодых коней Дорожная элегия Дорога, дорога, Разлука, разлука. Знакома до срока Дорожная мука. И отчее племя, И близкие души, И лучшее время Все дальше, все глуше. Лесная сорока Одна мне подруга.

Дорога, дорога, Разлука, разлука. Устало в пыли Я влачусь, как острожник.

в хлеву знакомо хрустит солома

Темнеет вдали, Приуныл подорожник. И страшно немного Без света, без друга, Дорога, дорога, Разлука, разлука Уж на часах двенадцать прозвенело, И сон окутал родину мою В минуты потрясений Я вспоминал, как тихо за холмом Она горит над золотом осенним, Она горит над зимним серебром Звезда полей горит, не угасая, Для всех тревожных жителей земли, Своим лучом приветливым касаясь Всех городов, поднявшихся вдали.

Но только здесь, во мгле заледенелой, Она восходит ярче и полней, И счастлив я, пока на свете белом Горит, горит звезда моих полей Зеленые цветы Светлеет грусть, когда цветут цветы, Когда брожу я многоцветным лугом Один или с хорошим давним другом, Который сам не терпит суеты.

За нами шум и пыльные хвосты Все улеглось! Более месяца шли ежедневные репетиции спектакля. Петров работал с каждым исполнителем, искал яркие решения сцен, броские детали, характеризующие персонажей.

Атмосфера дружбы, коллективного творчества царила на репетициях. Она помогала преодолевать трудности, порой возникавшие там, где их меньше всего можно было ждать. По ходу спектакля в действие вводили собаку, овчарку по кличке Альма. Удивительное животное, на редкость человеколюбивое, выполняло любое распоряжение своего хозяина-дрессировщика.

Альма сразу привязалась к Шульженко, благосклонно принимала ее подарки и начинала вилять хвостом, едва завидев актрису.

«Дорожная элегия» - Стихотворение Николая Рубцова

Но сюжетный поворот пьесы требовал от собаки сложной реакции: Но, сколько ни бился дрессировщик, собака, видя Стопку — Утесова рядом с Машенькой — Шульженко, не желала проявлять к нему никакой агрессивности. Однажды на репетиции Петров потер в отчаянии ногу о ногу. Это движение привлекло пристальное внимание Альмы. Многократным повторением в течение многих дней одного и того же движения удалось вызвать такую ярость собаки, что актеру приходилось спасаться бегством от ее преследований, а Шульженко выступать в роли усмирителя разгневанного животного.

Николай Рубцов — Зимним вечерком: Стих

Однажды после репетиции, на которой его собака ничего не хотела делать, ему удалось уговорить дирекцию заключить договор и с его супругой: Но буквально через неделю дрессировщик пришел с новой идеей: Он любил мюзик-холл — театр, который, по меткому замечанию В.

Многие спектакли шли здесь с музыкой Дунаевского. Один из участников мюзик-холльных представлений конца х — начала х годов Николай Черкасов вспоминал позже: И опять под ивами багряными Расходился праздник невзначай. Ты прости нас, полюшко усталое, Ты прости, как братьев и сестер: Может, мы за все свое бывалое Разожгли последний наш костер.

Может быть, последний раз нагрянули, Может быть, не скоро навестят Как по саду, садику багряному Грустно-грустно листья шелестят. Под луной, под гаснущими ивами Посмотрели мой любимый край И опять умчались, торопливые, И пропал вдали собачий лай Все на свете зная наперед, Так сказала: Хлеб, родимый, сам себя несет Трактора, волокуши с навозом, Жеребята с проезжим обозом, Гуси, лошади, шар золотой, Яркий шар восходящего солнца, Куры, свиньи, коровы, грачи, Горький пьяница с новым червонцем У прилавка и куст под оконцем - Все купается, тонет, смеется, Пробираясь в воде и в грязи!

Вдоль по берегу бешеной Бии Гонят стадо быков верховые - И, нагнувши могучие выи, Грозный рев поднимают быки. Говорю я и девушке милой: Мрак, метелица - все это было И прошло,- улыбнись же скорей!

Меж лопухов - Его, наверно, ищут - Сидит малыш, Щенок скулит вблизи. Бог ведает, о чем!. Здесь разве только осень Над ледоносной Мечется рекой, Но крепче сон, Когда в ночи глухой Со всех сторон Шумят вершины сосен, Когда привычно Слышатся в чесу Осин тоскливых Стоны и молитвы,- В такую глушь Вернувшись после битвы, Какой солдат Не уронил слезу?

в хлеву знакомо хрустит солома

Как я подолгу слушал этот шум, Когда во мгле горел закатный пламень! Лицом к реке садился я на камень И все глядел, задумчив и угрюм, Как мимо башен, идолов, гробниц Катунь неслась широкою лавиной, И кто-то древней клинописью птиц Записывал напев ее былинный Катунь, Катунь — свирепая река! Поет она таинственные мифы О том, как шли воинственные скифы,— Они топтали эти берега! И Чингисхана сумрачная тень Над целым миром солнце затмевала, И черный дым летел за перевалы К стоянкам светлых русских деревень Все поглотил столетний темный зев!

И все в просторе сказочно-огнистом Бежит Катунь с рыданием и свистом — Она не может успокоить гнев! В горах погаснет солнечный июнь, Заснут во мгле печальные аилы, Молчат цветы, безмолвствуют могилы, И только слышно, как шумит Катунь Будет льдом покрываться река, Будут ночью поскрипывать двери, Будет грязь на дворе глубока. Мать придет и уснет без улыбки И в затерянном сером краю В эту ночь у берестяной зыбки Ты оплачешь измену мою. Так зачем же, прищурив ресницы, У глухого болотного пня Спелой клюквой, как добрую птицу, Ты с ладони кормила меня?

Слышишь, ветер шумит по сараю? Слышишь, дочка смеется во сне? Может, ангелы с нею играют И под небо уносятся с ней На знобящем причале Парохода весною не жди! Лучше выпьем давай на прощанье За недолгую нежность в груди. Мы с тобою как разные птицы! Что ж нам ждать на одном берегу? Может быть, я смогу возвратиться, Может быть, никогда не смогу.

Ты не знаешь, как ночью по тропам За спиною, куда ни пойду, Чей-то злой, настигающий топот Все мне слышится, словно в бреду. Но однажды я вспомню про клюкву, Про любовь твою в сером краю И пошлю вам чудесную куклу, Как последнюю сказку. Чтобы девочка, куклу качая, Никогда не сидела одна. И мигает, и плачет она В ИЗБЕ Стоит изба, дымя трубой, Живет в избе старик рябой, Живет за окнами с резьбой Старуха, гордая собой, И крепко, крепко в свой предел - Вдали от всех вселенских дел - Вросла избушка за бугром Со всем семейством и добром!

И только сын заводит речь, Что не желает дом стеречь, И все глядит за перевал, Где он ни разу не бывал И отправлюсь на вечный покой. Пусть меня еще любят и ищут Над моей одинокой рекой. Пусть еще всевозможное благо Обещают на той стороне. Не купить мне избу над оврагом И цветы не выращивать мне Поймать налима не просто.

в хлеву знакомо хрустит солома

Мы уставали, и нас знобило От длительного купания, Но мы храбрились: И долго после мечтали лежа О чем-то очень большом и смелом, Смотрели в небо, и небо тоже Глазами звезд на нас смотрело Ты просто В кочегарку заглянула, И больше не случилось.

Я разглядеть успел Всего лишь челку, Но за тобою, будто за судьбой, Я выбежал, Потом болтал без толку О чем-то несущественном с. Как бабуся, Которой нужен гроб, а не любовь, Знать, потому Твоя подруга Люся Посмеивалась, вскидывая бровь?

Рубцов: козыри свежи — дураки те же — Литературно

Вы ждали Вову, Очень волновались. Я знал Волненья вашего причину И то, что я здесь лишний,— Тоже знал! И потому, простившись чин по чину, К своим котлам по лужам зашагал. Нет, про любовь Стихи не устарели! Нельзя сказать, что это сор и лом. С кем ты сейчас Гуляешь по Форели? И кто тебя целует за углом? А если ты Одна сидишь в квартире, Скажи: Нет ни одной девчонки в целом мире, Чтоб про любовь сказала: Гляжу в окно, Где только дождь и ветер, А вижу лишь тебя, тебя, тебя!

Я не вру нисколько — Созвучен с сердцем каждый звук стиха. А ты, быть может, Скажешь: Тогда не сей В душе моей заразу — Тоску, что может жечь сильней огня. И больше не заглядывай ни разу К нам в кочегарку!

Сталин что-то по пьянке сказал — И раздался винтовочный залп! Сталин что-то с похмелья сказал — Гимны пел митингующий зал! Что же делать — себе говорю,— Чтоб над родиной жидкий рассвет Стал похож на большую зарю? Я пойду по угрюмой тропе, Чтоб запомнить рыданье пурги И рожденные в долгой борьбе Сиротливые звезды могил. Я пойду поклониться полям Может, лучше не думать про все, А уйти, из берданки паля, На охоту в окрестности сел И я ей сразу Прямо все сказал!

в хлеву знакомо хрустит солома

Зачем,— сказал — Ходила на вокзал? В моих мозгах чего-то не хватало: Махнув на все, Я начал хохотать. Я хохотал, И эхо хохотало, И грохотала Мельничная гать. Я это слушать больше не хочу. На широком дворе, шелестя, По земле разлеталась солома Мы с тобой не играли в любовь, Мы не знали такого искусства, Просто мы у поленницы дров Целовались от странного чувства. Разве можно расстаться шутя, Если так одиноко у дома, Где лишь плачущий ветер-дитя Да поленница дров и солома.

Если так потемнели холмы, И скрипят, не смолкая, ворота, И дыхание близкой зимы Все слышней с ледяного болота Что наши встречи давние у стога? Когда сбежала ты в Азербайджан, Не говорил я: Пора в покое прошлое оставить.

rubcov-veter-ne-veter

Давно уже я чувствую не грусть И не желанье что-нибудь поправить. Слова любви не станем повторять И назначать свидания не станем. Но если все же встретимся опять, То сообща кого-нибудь обманем Я вспомнил угрюмые молы, Я вспомнил угрюмую ночь. Я вспомнил угрюмую птицу, Взлетевшую жертву стеречь. Я вспомнил угрюмые лица, Я вспомнил угрюмую речь. Я вспомнил угрюмые думы, Забытые мною уже Взметая снег, завыла вьюга. Завыли волки за рекой Во мраке луга. Сижу среди своих стихов, Бумаг и хлама.

А где-то есть во мгле снегов Могила мамы. Там поле, небо и стога, Хочу туда,— о, километры!

в хлеву знакомо хрустит солома

Меня ведь свалят с ног снега, Сведут с ума ночные ветры!